Теодор Драйзер. Американская трагедия - 25
707 >
адвокаты! Может быть, они не натаскивали вас в тюрьме изо дня в день? Не обучали, как вы должны отвечать, когда придет время? - Нет, сэр, не обучали! - с вызовом ответил Клайд, поймав в эту минуту взгляд Джефсона. - Так почему же, когда я спросил вас на Медвежьем озере, каким образом погибла Роберта Олден, вы сразу не сказали мне правду и не избавили всех нас от этих неприятностей, подозрений и расследований? Вам не кажется, что тогда люди выслушали бы вас доброжелательнее и скорее поверили бы вам, чем теперь, после того как вы целых пять месяцев обдумывали каждое слово с помощью двух адвокатов? - Я ничего не обдумывал с помощью адвокатов, - упорствовал Клайд, продолжая глядеть на Джефсона, который старался поддержать его всей силой своей воли. - Я только что объяснил, почему я так поступал. - Вы объяснили! Вы объяснили! - заорал Мейсон. Его выводило из себя сознание, что эти фальшивые объяснения для Клайда - надежный щит, ограда, за которой он всегда может укрыться, стоит только его прижать покрепче... Гаденыш! И, весь дрожа от еле сдерживаемой ярости, Мейсон продолжал: - Ну, а до вашей поездки, пока она писала вам эти письма, вы тоже думали, что они печальные, или нет? - Конечно, сэр. То есть... - Клайд неосторожно запнулся. - Некоторые места, во всяком случае. - Ах, вот что! Уже только некоторые места. Мне кажется, вы только сейчас сказали, что считаете ее письма печальными. - Да, я так считаю. - И прежде так считали? - Да, сэр, считал. И Клайд беспокойно посмотрел в сторону Джефсона, чей неотступный взгляд пронизывал его, словно луч прожектора. - Вы помните, что она вам писала... - Мейсон взял одно из писем, развернул и стал читать: "Клайд, милый, я, наверно, умру, если ты не приедешь. Я так одинока. Я прямо с ума схожу. Мне так хотелось бы уехать, и никогда не возвращаться, и больше не надоедать тебе. Но если бы ты только звонил мне по телефону, хотя бы через день, раз не хочешь писать! А мне ты так нужен, так нужно услышать ободряющее слово!" - Голос Мейсона звучал мягко и грустно. Он говорил, и чуть ли не осязаемые волны сострадания охватывали не только его, но всех и каждого в высоком и узком зале суда. - Вам эти строки кажутся хоть немного печальными? - Да, сэр, кажутся. - И тогда казались? - Да, сэр, казались. - Вы знали, что они искренни, да? - Да, сэр. Знал. - Почему же хоть капля той жалости, которая, по вашим словам, столь