Теодор Драйзер. Американская трагедия - 6
42 >
куртке и в этой забавной круглой шапочке. Ему все казалось, что она вот-вот слетит с головы, и он исподтишка то и дело старался поплотнее надвинуть ее. Вбежав в ярко освещенный магазин, он торопливо сказал: - Мне надо пару шелковых бостонских подвязок! - Отлично, сынок, пожалуйста! - елейным тоном сказал галантерейщик, невысокий, румяный человек с блестящей лысиной и в золотых очках. - Наверно, для кого-нибудь в отеле? Ну вот, это стоит семьдесят пять центов, а вот десять центов для тебя, - сказал он, завертывая покупку и опуская доллар в кассу. - Я всегда рад услужить мальчикам из отеля: знаю, что вы и в другой раз ко мне придете. Клайд взял десять центов и пакет. Он не знал, что и думать. Подвязки стоят семьдесят пять центов - так сказал галантерейщик. Значит, вернуть нужно только двадцать пять центов сдачи. Выходит, десять центов остаются ему. А теперь... может быть, и гость тоже даст ему на чай. Он побежал назад в отель, к лифту. Где-то играл струнный оркестр, и чудесные звуки наполняли вестибюль. Неторопливо проходили люди - такие нарядные, самоуверенные, так непохожие на тех, кого он встречал на улицах и вообще вне стен отеля. Дверца лифта распахнулась. Несколько человек вошли в кабину, после всех - Клайд и другой рассыльный, поглядевший на него с любопытством. На шестом этаже этот мальчик вышел. На восьмом вышли Клайд и пожилая дама. Он поспешил к двери номера 882 и постучал. Дверь приоткрылась; обитатель номера успел уже сменить пижаму на брюки и побриться. - А, уже! - воскликнул он. - Да, сэр, - ответил Клайд, протягивая пакет и сдачу. - Он сказал, подвязки стоят семьдесят пять центов. - Он просто грабитель! А сдачу все равно возьми себе, - ответил тот, протянул Клайду двадцать пять центов и закрыл дверь. Мгновение Клайд стоял, как завороженный. "Тридцать пять центов, - думал он, - тридцать пять центов! За одно пустячное поручение! Неужели тут всегда так? Не может быть! Это невозможно!" Ноги его тонули в мягком ковре, а рука сжимала в кармане деньги; в эту минуту он готов был завизжать или громко расхохотаться. Шутка - тридцать пять центов за такой пустяк! Один дал ему двадцать пять центов, другой - десять, а ведь он ничего не сделал! Внизу он поспешно выскочил из кабины. В вестибюле его снова пленили звуки оркестра, а нарядная толпа, сквозь которую он пробирался обратно к скамье рассыльных, привела его в трепет.